Господи, дай увидеть!

Молюсь я в часы ночные.

Дай мне еще увидеть

Родную мою Россию.

Как Симеону увидеть

Дал Ты, Господь, Мессию,

Дай мне, дай увидеть

Родную мою Россию.

 

Она всегда писала от лица мужчины. Не потому ли мы говорим о ней только в мужском роде: поэт, критик, драматург, редактор. Ее стихи становились событием, романы выходили в лучших издательствах, пьесы шли в Александринском императорском театре и не сходили со сцены даже после ее бегства из СССР. В женском роде ей и ныне подходит, пожалуй, лишь одно определение – Легенда Серебряного века.

Она умерла в воскресенье, в 3 часа 33 минуты. Гроб опустили на гроб мужа. Ее интимный дневник – «Дневник любовных историй» - опубликуют на Западе только через четверть века, а у нас и того позже. Стоя у ее могилы, никто так и не узнал, что усопшую по-настоящему интересовали в жизни только две вещи: любовь и как раз смерть. Она не успеет закончить поэму «Последний круг», зато успеет написать в ней: «Любовь – это главное в человеческой жизни; любовь связывает небо и землю». Мы говорим о Зинаиде Гиппиус – о декадентской мадонне, о «белой дьяволице», о женщине, которую сам Бог, как пишут, удостоил «ручной выделки». Поэтессу уже при жизни звали «Достоевским русской поэзии». Таких, как она, не было. Потому что целью ее существования было стать «не как все». Отказалась от титула (говорят, была из рода баронов фон Гиппиус), не желала, будучи немкой, учить немецкий, подписывалась мужскими псевдонимами, отбирала у влюбленных в нее обручальные кольца и вешала их в изголовье кровати. За 52 года супружества с писателем Мережковским не расставалась с ним ни на один день. Хорошо знавшая ее Нина Берберова написала: «Она выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной…».

Дневники Зинаида будет вести почти всегда. По цвету обложек назовет их: «Синяя книга», «Черная тетрадь», «Серый блокнот». Будет писать о пережитом, о мировой войне, революциях, эмиграции, и почти все тетради сразу же публиковать. Еще бы, ее мнения подхватывались на лету писателями, титулованными особами, министрами, ее оценки в стихах, прозе, драматургии на все лады обсуждались в столичных салонах и в печати. Все так. Но вот странность: на Родине дневник о любви опубликуют лишь через полвека после ее кончины, и нельзя читать его без истинного волнения. Ибо о любви размышляла она, «Зинаида прекрасная», «обольстительный подросток», как назовут ее поэты Брюсов и Маковский, а с другой стороны – «панночка Вия», по словам Одоевцевой, или, как совсем уж круто отозвался о ней Лев Троцкий, назвав ее «ведьмой».  Известно точно: последними, написанными ее рукой, словами были: «Я стою мало. Как Бог мудр и справедлив». И еще известно, что, несмотря на вечного мужа, на постоянную толпу вокруг, она, оказывается, всю жизнь была страшно одинока. Об этом – каждая страница ее интимного потайного дневника. Одинока, как бывает абсолютно одиноким человек, взобравшийся на высочайшую вершину. На ледяной пик, за которым только облака, небо, Бог. Сначала умер Мережковский, а через четыре года, а в 1945-м она.

«…Там, на земле, я женщиной считался, - напишет она в последней незаконченной поэме. – Но только что заговорю стихами, вот как сейчас, сию минуту, с вами, немедленно в мужчину превращался…» И непонятно у кого спрашивала: «Как знать могу, кто я? И было так до смерти. Хотите верьте мне, а то не верьте… Но я другого не могу сказать…» Перед смертью у Зинаиды Николаевны отнялась правая рука. Та, которой писала всю жизнь. Она не успела закончить ни поэму «Последний круг», ни книгу о муже.

 

…Не ведаю, восстать иль покориться,
Нет смелости ни умереть, ни жить…
Мне близок Бог — но не могу молиться,
Хочу любви — и не могу любить.

Я к солнцу, к солнцу руки простираю
И вижу полог бледных облаков…
Мне кажется, что истину я знаю —
И только для нее не знаю слов.

 

Только о себе

 

Мы, — робкие, — во власти всех мгновений.
Мы, — гордые, — рабы самих себя.
Мы веруем, — стыдясь своих прозрений,
И любим мы, — как будто не любя.

Мы, — скромные, — бесстыдно молчаливы.
Мы в радости боимся быть смешны, —
И жалобно всегда самолюбивы,
И низменно всегда разделены!

Мы думаем, что новый храм построим
Для новой, нам обещанной, земли…
Но каждый дорожит своим покоем
И одиночеством в своей щели.

Мы, — тихие, — в себе стыдимся Бога,
Надменные, — мы тлеем, не горя…
О, страшная и рабская дорога!
О, мутная последняя заря!

#литература#стихи#Библиотеки#Каневскогосельскогопоселения